Началась Незалэжность Украйны в 20 веке от Российской Империи в буквальном смысле с Цирка.

В конце апреля 1918 года в здании Киевского цирка военные совершили государственный переворот и выбрали новым лидером страны гетмана Павла Скоропадского. Тот объявил о создании второй независимой Державы - Украины. Ни о каком возвращении в состав России речь не велась.

А чтобы не было недопонимания, предыдущее независимое украинское правительство и Центральную раду разогнали. Туда вошёл немецкий караул и всех выгнал.


Когда я приехал на Украйну - немецкая ориентация доживала свои последние дни. Прошло всего то два месяца, и немцы были разбиты. После заключения перемирия гетман Скоропадский объявил «русскую ориентацию» Украйны и попытался задобрить уже союзников.

Было в Киеве и яркое символическое изображение самостийного гетманского режима - гетманский дворец. Не всякому киевлянину выпадало на долю счастье к нему приближаться: для этого нужно было иметь пропуск от немецких властей; постоянный пропуск был снабжен фотографической карточкой его обладателя.

Снаружи дворец был окружен двумя цепями караульных. Целый прилегающий к нему квартал был отгорожен немецкими заставами, которые пропускали лишь по предъявлении пропуска. Далее самый дворец был окружен стражей из украйнских казаков и сечевиков.

Публике позволялось ходить лишь по противоположной стороне улицы. Случайно мне удалось проникнуть в самую глубь дворца, в его жилые помещения ... К величайшему моему удивлению я увидел там еще третью цепь.
Я проходил через длинный коридор со множеством дверей и перед каждой дверью стояли часовые с винтовками - украйнцы вперемежку с немцами.


«Немного похоже на тюрьму, - говорит мне мой знакомый, - но ничего не смущайтесь». Сходство было действительно жуткое. Сочетание двух национальностей было подсказано недоверием: гетман видимо не полагался на своих и, безопасности ради, перемешал их с немцами.   Он имел на это основания. Когда после франко-германского перемирия осовдепившиеся немцы отказались караулить гетманский дворец и на Киев стал двигаться Петлюра, среди украйнской стражи дворца возник заговор, - попытка убить гетмана. В конце концов все три железные цепи, окружавшие и ограждавшие верховного блюстителя Украйны, оказались призрачными.

Как только немцы перестали ему покровительствовать, он упал как зрелый плод и Украйна подпала под другую, тоже фиктивную власть Петлюры, которая через несколько недель была вынуждена уступить свое место уже власти большевиков.

Интересна та общественная атмосфера, которая дала жизнь призрачному гетманскому владычеству. В кругах, наиболее сочувствующих гетманской власти, господствовало настроение, которое может быть точно охарактеризовано как Интернационализм справа. Это были испуганные обыватели, которые чувствовали себя гораздо ближе к немецкому буржую, чем к русской демократии, и в сущности вдохновлялись лозунгом: «буржуи всех стран соединяйтесь».

Их украйнский «национализм» был лишь последствием упадка их русского патриотизма. Этот Интернационализм, переряженный в синий жупан, был просто-напросто ставкой на немца и ничем другим. 

Если бы дело происходило в другом месте, где немцам нужно было бы насаждать другие национальности, те же люди с такой же легкостью признали бы себя грузинами, финляндцами или еще чем-нибудь другим.   И в Киеве, и в Одессе среди высокопоставленных «бывших людей» я часто наблюдал эту гнетущую атмосферу буржуазной деморализации. Эти люди драпировались красивым и с виду соблазнительным лозунгом «борьба против большевиков во что бы то ни стало» и при этом подразумевали, что она должна вестись какою угодно ценою, если нужно, ценой единой России. Упадок духа, безграничное неверие в Россию было тут преобладающим настроением.

Перепуганные и уставшие они решили, что Россия все равно погибла, каковы бы ни были усилия для ее восстановления. Остается стало быть спасать порядок, жизнь и имущество. Если нужно, можно пожертвовать для этого Россией, ставшей «Совдепией». Отсюда сделка с немцами, спасавшими порядок в отдельных русских областях ценою расчленения России, да унизительный украйнский маскарад Скоропадского и Лизогуба.

Не малочисленные и безсильные «украйнцы» создали Украйну, а творцы ее русские люди, цеплявшиеся за немцев, как утопающее за соломинку. Эти несчастные, малодушно отрекавшиеся от своего Отечества, не чувствовали глубины этого мирового провала, куда вслед за Россией должна была быть втянута Германия.

Только после перемирия, непосредственно перед уходом германских войск обнаружилось все невероятное легкомыслие этой ставки на немцев. Когда началось наступление Петлюры на Киев, оказалось, что для его защиты гетман располагает двумя тысячами добровольцев при одном орудии. С величайшим трудом удалось раздобыть у немцев еще двенадцать орудий. А всего на украйнскую державу числилось не более 15.000 «сечевиков», которые к тому же перешли почти целиком на сторону Петлюры.

Оно и не удивительно: маскарада ради самостийный Скоропадский и его Министры подбирали в эти войска офицеров с «украйнской ориентацией»; в угоду немцам офицеры с «русской ориентацией» на службу не принимались. И вот в тот день, когда в угоду союзникам тот же Скоропадский был вынужден высказаться за «единую и неделимую Россию», он был жестоко наказан собственными ставленниками. Он был побежден ничтожеством Петлюры, потому что сам он оказался еще ничтожнее.

В минуту опасности обнаружилась безпредельная бездарность да нравственное убожество гетмана и его окружающих. Все спрашивали, где же его войска, что делало в течение стольких месяцев военное Министерство. На заседании совета государственного объединения я слышал из уст Министра внутренних дел И.А. Кистяковского, что военный министр был явный изменник, что вместо организации военных сил он занимался организацией безчисленных штабов, да переводом командных возгласов с русского на украйнский язык. Это преступное бездействие оправдывалось «препятствиями со стороны немцев». Но от одного из немногих порядочных членов украйнского правительства я слышал определенное заявление и по этому поводу: по его словам немцы действительно вставляли палки в колеса, но непреодолимых препятствий все-таки не делали; армию было вполне можно и должно набрать и обучить за этот срок.

Как бы то ни было, армии у Украйны в нужную минуту не оказалось. Защита Киева и гетмана была волею судеб вверена немногочисленным добровольческим отрядам, по отношению к которым, к тому же, Скоропадский играл двусмысленную роль.

Я думаю, что Украйна могла бы управляться умнее и искуснее, чем она в действительности управлялась, что многие ошибки гетмана и его министров могли быть и не сделаны, но все таки конечный результат был бы по всей вероятности тот же. Украйна должна была переболеть БОЛЬШЕВИЗМОМ, чтобы окончательно от него освободиться.

Если бы, например, гетман поменьше полагался на немцев и постарался обзавестись собственной армией, он мог бы дольше бороться с движением Петлюры и даже, пожалуй, справиться с ним, но основной украинской болезни - БОЛЬШЕВИЗМА - он все-таки не преодолел бы.
При том настроении народных масс, какое господствовало на Украйне в 1918 году, всякое собранное там войско было обречено на более или менее быструю БОЛЬШЕВИЗАЦИЮ.

Если бы гетманское правительство вело то, что называется «разумной политикой», процесс пошел бы в затяжку, но рано или поздно БОЛЬШЕВИЗМ все-таки взял бы верх.
---------------------
Взято из Русский Архив: Из прошлого : Воспоминания; Из путевых заметок беженца / Кн. Евгений Трубецкой;

- Князь Е. Н. Трубецкой   11-го сент. (ст. ст.) 1918 г. я бежал из Москвы на Украйну, так как дальнейшее мое пребывание в большевицкой Совдепии представлялось не безопасным. С тех пор я провел время в непрерывных скитаниях.

В начале декабря я вынужден был бежать из Киева, осажденного войсками Петлюры. Потом в марте 1919 года я должен был окончательно покинуть Одессу вследствие нашествия большевиков. Я наблюдал и Украйну, и Одессу, и юго-восток России.

Теперь пользуюсь свободным временем, чтобы привести в порядок мои впечатления и попытаться подвести итог важнейшему из того, чему свидетелем я был.

Все было поучительно и интересно в моем путешествии на Украйну, начиная с вагона-теплушки, в котором я доехал от Москвы до Брянска. Переезд был не из легких, так как теплушка была переполнена.

Ноги и руки должны были замереть в том положении, в какое я попал в Москве; двигаться было почти не возможно. Ночью я почувствовал тяжесть, давившую мне грудь; я попытался освободиться, но ворчливый женский голос запротестовал: «какой вы непоседа». Это девица спала у меня на груди и извинялась тем, что «приняла меня за чемодан». А в то же время ко мне на плечо периодически падала голова спящего юноши. К тому же в вагоне у меня был припадок инфлуэнцы, длившийся несколько часов с порядочным подъемом температуры.

Все это было невесело, но неприятности дороги с избытком окупились. Прежде всего этой ценой была достигнута полная безопасность...

Другое вознаграждение за неудобство - те разговоры, которые мне пришлось слышать. В теплушке упраздняется различие между «буржуем» и «демократом». Там всякий признается простонародьем за своего. Разговоры ведутся без всякого стеснения. Поэтому для ознакомления с народным настроением путешествия в теплушке чрезвычайно ценны.

От Москвы до Брянска разговоры велись преимущественно на политические темы. Ругали на все лады большевиков. И что всего замечательнее, у них не оказалось ни одного защитника. Был тут и матрос, пользовавшийся большим успехом и очаровавший всех девиц. Он присоединился к обличителям большевиков. Его стали укорять: «вот, вы, матросы, этих мерзавцев посадили». Но он не смутился: «ну, что ж - мы их посадили, мы же теперь должны их скинуть. Мы думали - они путевые, а оказались жыды, да притом негодяи».   Впоследствии на Украйне мне довелось слышать совсем иные разговоры. Там иллюзии не были изжиты и тамошний народ ждал прихода большевиков как манны небесной (зато сейчас укры обвиняют в большевизме мерзких кацапов - прим.).

С разных сторон мне приходилось слышать от путешествующих о большевицком настроении украйнской теплушки.

Парадоксальное явление, которое прежде всего бросается в глаза, заключается в том, что обеим воюющим сторонам в течение известного периода времени приходилось действовать среди атмосферы им враждебной.
Большевики окружены народной ненавистью в изжившей большевизм Совдепии, Белым русским Добровольцам ВСЮР же долго приходилось действовать в местностях, где большевикам сочувствовали значительные группы населения.

Так было в 1918 году на Украйне и в Одесском районе.   II. На Украине

Вообще от пребывания на Украйне у меня осталось впечатление тяжкого сна. Точно вся та действительность, которую я наблюдал, была не подлинною былью, а калейдоскопической сменою фантастических видений, которые быстро появлялись и столь же быстро улетучивались.
Каких только народов я не видал в южной России: и немцев, и австрийцев, и румын, и французов, и греков. Все мелькали и исчезали как призраки. Призраками оказались и народы и все те государствен ные образования, которые они насаждали; призрачною была самая государственная жизнь и не только наша русская, а государственная жизнь всех народов Европы.
Но не призрачным, реальным был тот хаос, который грозит похитить всякую государственность в мире, a с нею вместе и все то, что доселе называлось «цивилизацией». Не призрачно еще что-то другое, высшее, сверхгосударственное, что предохраняет народы от полного и окончательного падения.

Первое, что меня поразило на Украйне, это неестественное кошмарное видение германской государственности в русской обстановке. Порою бывало испытываешь впечатление, словно Украйна стала уголком Германии.

Всюду по дорогам немецкие столбы с надписями, с точным обозначением направлений и расстояний - путь на вокзал, в город, в комендатуру, «10 минут ходьбы» и т. п. А в городах, особенно в Киеве, - все полно германской культурой: и немецкий театр, и немецкий книжный магазин, и немецкий походный книжный магазин, и гастролирующие немецкие актеры да музыканты. В концертных залах раздавались победные звуки музыки Вагнера. На улицах немецкий говор, множество немок приехавших с голодающей родины покушать хлеба да сахара во вновь завоеванных землях. Носились тревожные слухи о том, что отныне Крым станет немецким уголком, потому что он немцам раз навсегда понравился и они решили не отдавать его назад «русским варварам».   Казалось, все это здание немецкого владычества построено так прочно, как умеют только немцы. Впечатление прочности производили и войска, когда они маршировали: маршировка, смена караулов, отдание чести, вообще военная обрядность у немца носит характер священнодействия. Но вдруг какая-то неуловимая черта вам выдавала, что все это не настоящее, не подлинное, что весь этот внушительный парад чем-то глубоко извнутри подточен. Такое впечатление я испытывал, когда видел немецкое взяточничество и воровство...

Что осталось теперь от немецкого театра в Киеве, от немецкой «Feldbuchhandlung» (военный книжный магазин) и от немецкого Крыма? Германия в России была только призраком.

«Поздравляю, вы возвращаетесь в Отечество», - сказал один знакомый киевлянин немецкому солдату после революции, а тот ответил: «нет больше Отечества, осталась только родина».

Были рядом с этими другие призраки русского происхождения, тоже обреченные на быстрое и еще более позорное исчезновение. Призраком из призраков была выдуманная ради немцев, изобретенная русскими интеллигентами украйнская национальность, о которой сами немцы острили, что это народность без языка и без головы, и без рук.   - Рядом с надписями немецкими красовались другие, еще более оскорблявшие глаз, написанные на каком-то странном языке, непонятном местному малорусскому населению, надписи на провинциальном галицком наречии, выдававшем себя за «украйнское».

Русские люди тщетно силились говорить на этом языке, выдавая его за свой родной, бесплодно пытались перевести на этот захолустный крестьянский диалект сложные понятия современной государственной жизни.
При Министрах состояли особые чиновники, которые переводили по-украйнски официальные протоколы их заседаний. И Министры не могли проверить этой работы, потому что не понимали своего «родного языка»...

Это не мешало Скоропадскому и Лизогубу говорить речи о том, как «200 лет стонала Украйна под русским игом». И эти речи свидетельствовали о той, увы, непризрачной действительности, которая в угоду немцам создавала и поддерживала фикции, о характерном для русского человека отсутствии чувства собственного достоинства.

То была маленькая доморощенная мечта об украйнском гетманском величии, которая примазалась к великодержавной немецкой мечте о «срединной империи». Я видел яркие образные выражения этого провинциального отражения славы Вильгельма.   Прошло два месяца, немцы были разбиты. После заключения перемирия гетман Скоропадский объявил «русскую ориентацию» и попытался задобрить союзников. Тогда в витрине фотографии тоже произошла перемена ориентации. Исчезли и Вильгельм, и Гинденбург, и Людендорф, остался на время гетман наедине со своей государственной мыслью. А с ним рядом - Пуанкарэ, Фош и другие именитые французы с надписью: «добро пожаловать».
На этом я и расстался с Киевом.

Хотелось мне хоть одним глазком заглянуть в витрину фотографии, посмотреть, кем из совдепов заменен был гетман и какая мысль бродила на челе этих вновь пришедших.

Источник: Из прошлого : Воспоминания; Из путевых заметок беженца / Кн. Евгений Трубецкой; Русский Архив Гессена. Берлин.